Алексей Данилович открыл ему дверь, обулся: теперь нечего было опасаться разбудить кого-то сапожным скрипом. Печки в той и другой келье уже протопились, но Басмановы заново разожгли огонь. Молча дождались, пока дрова прогорели, и наглухо закрыли вьюшки. Опасные синие огоньки сразу затлели на угольях, грозно потянулись к открытым печным дверцам.
Как радовался теперь Басманов, что отменил приказ будить их раным-рано! Этих двух страдалиц сестры хватятся на утренней службе, но не бросятся же за ними сразу, небось отстоят весь канон и только потом придут сюда. К тому времени здесь будет – не продохнуть.
Окидывая последним, придирчивым взглядом свое рукомесло, запирая дверь на засов изнутри, протискиваясь вслед за сыном проторенною тропою – через окошко – и как можно крепче притворяя его, Алексей Данилович раздумывал, сколько вопросов и недоумений вызовет это двойное самоубийство. Нет, на Юлиании никакого греха быть не должно, все следует свалить на неугомонную княгиню Старицкую. Она-де уже знала о погибели сына и его семейства, понимала, что и ее ждет смерть, и решила, как всегда, поступить своевольно. Ушла из царевых рук, как плотвица из сети! А Юлианию прихватила с собой в этот дальний, безвозвратный путь, чтобы отомстить Ивану Васильевичу, поскольку слышала, как Басманов передал инокине Александре сердечный государев привет, и смекнула что-то…
Ничего не поделаешь, государю теперь придется жениться не на бедняжке Юлиании, а на ком-нибудь другом!
2. Белая голубица
– Ух, кто тут нынче счастлив, так они небось! – почти не разжимая губ, пробормотал Иван Васильевич, подталкивая в бок стоящего рядом сына.
– Кто?
– Бояр-ре!
Иван с недоумением огляделся. Это отец больше по привычке – никаких таких «бояр-р», столь люто им ненавидимых, поблизости не было. Старых, прежних, знатных родами, в Александрову слободу не допускали, да они не больно-то и рвались, потому что очень просто было не вернуться. Новой знати тоже поубавилось в последнее время изрядно… Воротился снова впавший в милость Михаил Темрюкович, вон Иван Васильевич Шереметев-Меньшой (Шереметев-Большой, некогда славный победами, обретается в Кирилловском монастыре под именем Ионы), по-прежнему тут незаменимый Малюта, сиречь Григорий Лукьянович Бельский, в золоченых парадных одеждах, важный, как настоящий боярин, да родня его – Богдан Бельский и зять Малюты, молодой и красивый Борис Годунов, состоявший до сего времени при царском саадаке[27], а недавно сделавшийся рындою[28]. Мечется обеспокоенная жена Малюты. Как-то дико было не видеть поблизости дьяка-печатника Ивана Михайловича Висковатого, обоих Басмановых, Афанасия Вяземского, прежде сопровождавших отца неотступно. Впрочем, царевич, несмотря на юность (ему недавно исполнилось шестнадцать), уже знал, что в жизни, а тем паче – в жизни государевой все меняется чрезвычайно быстро и лучше ни к кому крепко не привязываться, чтобы не горевать, теряя. Вон как постарел отец, расправившись с любимыми своими товарищами… Жалеет небось? «Ну что тут скажешь, никто его под руку не толкал, сам так решил», – холодно рассудил царевич.
– А чем они счастливы, батюшка?
– Так ведь женюсь! – так же почти неслышно, словно боясь нарушить священную тишину, царившую в просторной палате, отвечал отец. – Они ведь думают, что на меня женки как-то там действуют. Анастасия, царство небесное, душенька светлая, благотворно действовала, изливала миротворный елей. Кученей… – Он странно хмыкнул. – Ну, эта разжигала– де во мне зверя. Стало быть, какая третья женка окажется, таким и я станусь. Поди, поустали от моих дивачеств[29], тишины возжаждали. Ладно, так и быть, выберем для них самую тихую. А ты какую хочешь?
– Только не тихую! – фыркнул Иван. – Мне бы повеселее, порезвее.
Глаза Ивана Васильевича пробежали по длинному ряду девок, из которых предстояло выбрать жен и государю, и царевичу.
Ну, сегодня – ладно еще, осталось только двенадцать, позавчера было двадцать четыре, а вначале навезли сюда две тысячи красавиц со всей страны. В Александровой слободе яблоку негде было упасть от красавиц, у стрельцов да охранных опричников глаза были навыкате и разбегались в разные стороны, не ведая, на которую раньше глядеть. И ведь приехали красавицы не одни, при каждой мамки-няньки. Ужас, это ужас что такое было!
Девки спали по двенадцать душ в комнате, чуть ли не по трое на лавке. Ой, кипели страсти… То одна, то другая выбывала из смотрин по смешным причинам: брюхом скорбная сделалась либо рожу расцарапала – да не сама себе, понятное дело. Несколько раз весь дворец бывал разбужен дикими воплями: какая-нибудь девка просыпалась от дикой боли, начинала вопить, что ее зарезали… Пока все подхватывались, да зажигали свечи, да начинали разглядывать исцарапанную либо вовсе порезанную ножичком красоту, уже невозможно было определить, кто совершил злодеяние. Потом в девичьих палатах перестали гасить свет на ночь, немолодым бабам-смотрельщицам велено было не смыкать глаз. Членовредительства поуменьшились… Число невест, впрочем, тоже: чуть ли не в первые дни наполовину. Слава Богу, Иван Васильевич достаточно нагляделся на баб и женок, чтобы знать, чего он хочет, и безжалостно отворачивался от непривлекательных. Вообще никогда не нравились ему, к примеру, тощие, а уж после Кученей и вовсе глядеть на них не мог.
Был один смешной случай… Девки все предстали пред оком государевым нафуфыренные да разряженные, однако не зря Иван Васильевич сам, не доверяя свахам и ближним людям, решил досконально осмотреть понравившихся. Сверху донизу, и в одежде, и без. Слава Богу, наслышан про обманы, какие случаются при сватовствах и смотринах! Невеста – товар, ну и, как при продаже всякого товара, дело редко обходится без плутовства. Больную и бледную румянили, сухопарую превращали посредством накладок в толстуху. Если же невеста была до того плоха, что обмануть никоим образом было невозможно, совершали подлог и вместо одной девушки показывали сватам и жениху другую, а замуж выдавали под фатою первую. Обман открывался, когда жених уже на брачном ложе находил невесту хромою либо безобразною, но обратной дороги ему уже не было, оставалось одно: вымещать на жене родительское мошенничество!
Конечно, вряд ли кто решился бы на подлог на государевых смотринах, однако береженого Бог бережет, думал Иван Васильевич – и как в воду глядел!
Одна девушка ему с первого взгляда приглянулась. Очень красивые, точеные черты лица, коса спелая. «Удалась дочка у Салтыкова!» – одобрительно думал государь, не понимая, что же кажется в девушке таким странным, что мешает вполне восхищаться, а как бы настораживает. Потом понял: странным казалось ее почти бабье дородство при тонком личике. При таких-то бедрах и щеки должны быть – чуть не шире плеч. А личико ма-ахонькое, с кулачок. Почуял неладное не он один – молодой насмешник Борис Годунов, недавно приведенный Малютою ко двору и сразу пришедшийся государю по нраву, только что в кулак не прыскал, глядя на красавицу. Иван Васильевич ей первой, после первого же дня смотрин, велел раздеться. Девка уперлась – ни в какую! Ее дядя Салтыков, бывший при ней за сопровождающего, полинял лицом и нетвердо начал объяснять:
